РУССКИЙ ГОЛОДОМОР - 1
Jul. 18th, 2008 07:13 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
carabaasСегодня история часто становится едва ли не самым жестоким «полем брани».
Можно услышать мнение, что голод 21-го года был результатом экономической политики, направленной против тех слоев населения, которые поддерживали эсеров, частью гражданской войны.
Именно в Поволжье, где при выборах в Учредительное собрание за большевиков было подано в четыре раза меньше голосов, чем за эсеров, число жертв было самым жестоким.
Известны высказывания Ленина о возможности использования «экономического террора» для политической борьбы, его признание, что «диктатура пролетариата не понравилась крестьянам, особенно там, где больше всего излишков хлеба».
Но ведь именно голод чуть было не поставил власть на грань краха, именно он вынудил большевиков отказаться от доктрины «военного коммунизма»...
Но невозможно отрицать и того, что голод 1921 года был теснейшим образом связан с политикой, прежде всего с экономической политикой большевиков в отношении крестьянства.
В МАСШТАБЕ РОССИИ...
Масштабы надвигающегося на страну несчастья стали проясняться к середине лета, когда сделалось ясным, что надежды на дожди не оправдались. В июле 1921 года Президиум ВЦИК обратился к гражданам России с тревожной вестью: «В обширных районах засуха этого года свела на нет урожай и травы...» Грядущая зима грозила бескормицей и людям, и скоту.
По мере того как уточнялись границы засухи, в памяти живущих все чаще всплывали страшные картины голода 1891 года, затронувшего около 1 млн. человек. Но никто еще не мог предположить, что новая чаша страданий будет много горше.
В значительно более поздних работах советские исследователи уточнят масштабы территории, охваченной голодом. Она простиралась от северного побережья Каспия, охватывая все Поволжье, почти весь бассейн реки Урал, захватывала часть среднего течения Дона, бассейна Камы, районы Башкирии, часть Казахстана и Западной Сибири, многие районы Южной Украины.
Но тогда, в 1921 году, реальные масштабы голода были еще не осознаны. Правительство считало, что можно будет справиться своими силами, без помощи буржуазной заграницы.
В попытках занизить масштабы голода на первоначальном этапе проявились, вероятно, и психологические факторы. До революции большевики постоянно утверждали, что голод — результат самодержавия, что единственный виновник голода и всероссийского разорения — царское правительство. Теперь не было ни самодержавия, ни царского правительства, ни буржуазии. Более того, уже не было и войны, на которую можно было бы списать все народные беды. За несколько трудных лет, прошедших после революции, при отсутствии свободной прессы население уже в значительной мере приучили верить тому, что все несчастья проистекают от происков Антанты, международной буржуазии, Деникина, Колчака, Врангеля, меньшевиков и эсеров. Но теперь меньшевики и эсеры были уничтожены политически, а их лидеры частично сосланы, частично сидели в Бутырках; белые генералы были разбиты, мировая буржуазия тоже не могла нести ответственность за резкое снижение запашки, за нежелание крестьян отдавать хлеб даром — разве что теоретически. Признавать же собственные ошибки было трудно.
Пришедшие к власти практически сразу из подполья большевики не обладали тем политическим опытом, который подсказывает, что признание ошибки—первый шаг к их преодолению. Газеты информируют население о плохих видах на урожай, но в их тоне проглядывает стремление приуменьшить опасность. Сообщение «Виды на урожай хлеба и трав» газета «Правда» от 2 июля 1921 года помещает на последней странице, как бы относя его к разряду второстепенных. В информации признается, что «в нынешнем году урожай хлебов будет ниже среднего за десятилетие (1905—1914)», однако сообщение выдержано в спокойном тоне. Лишь через месяц в статьях появляется слово «голод», но и в них слышится желание занизить масштабы бедствия и отыскать привычного «врага». В статье «Поволжье, голод и наши враги» «Правда» пишет: «Напрасно думают они, что у нас всеобщая катастрофа. Нулевой урожай в Поволжье компенсирует прекрасный урожай на Украине».
23 июля заместитель наркома земледелия В. Осинский дает интервью берлинской эмигрантской газете «Новый мир»: «В общем и целом надо считать, — успокаивает он; — что урожай будет средним, даже, пожалуй, чуть-чуть выше среднего».
«Правда» пытается объяснить собственному и мировому пролетариату, что постигшее страну и народ несчастье «...является результатом не только засухи этого года, но подготовлено и обусловлено прошлой историей, отсталостью нашего сельского хозяйства, неорганизованностью, низким уровнем сельскохозяйственных знаний, низкой техникой, отсталыми формами севооборота; оно усилено результатами войны и блокады, не прекращающейся борьбой против нас помещиков, капиталистов и их слуг».
Объяснения эти, предназначенные для «сознательных рабочих» внутри страны (ибо крестьяне в подавляющей массе не читали «Правды»), едва ли могли удовлетворить население, еще помнившее богатство провинциальных российских рынков — будь то в Тамбове, Курске, Орле, Ростове или в городах Сибири, где «классовая несознательность» крестьян не мешала им не только кормить себя, но и производить товарное зерно. В урожайные годы экспорт русской пшеницы составлял до 40% мирового. В дурные годы он падал до 11,5%. Несмотря на все классовые «изъяны» русского крестьянства, на которые указывали большевики, и низкую технику, до первой мировой войны Россия была не только среди крупнейших в мире экспортеров зерна, но и полностью обеспечивала себя мясом, молоком, сырами. Что касается гастрономических магазинов, ресторанов и трактиров в русских городах, то Россия, уступая французам в нюансах и изощренности гастрономии, по изобилию превосходила и немцев, и французов, и англичан. Ленин, получая в эмиграции продуктовые посылки из России, с восторгом нахваливал качество русских окороков в своих письмах домой. «Антон Горемыка» был далеко не главной фигурой в русском селе.
Разумеется, часть аргументов Советского правительства не вызывала сомнений: войны — вначале мировая, потом гражданская — разорили многие крестьянские хозяйства, оставили их без мужчин, без тягловой силы, без скота. Были нарушены традиционные рынки, связи, в том числе с заграницей, много добра, в том числе сельскохозяйственных орудий, в условиях анархии под лозунгом «грабь награбленное» было растащено и выведено из строя.
Но были у голода и другие причины, о чем с обнажающей правдой писал один из честнейших людей России — В. Г. Короленко: «...Вы победили капитал, — писал он наркому просвещения А. В. Луначарскому, — и он лежит теперь у ваших ног, изувеченный и разбитый. Вы не заметили только, что он соединен еще с производством такими живыми нитями, что, убив его, вы убили также производство, Радуясь своим победам над деникинцамн, над Колчаком, над Юденичем и поляками, вы не заметили, что потерпели полное поражение на гораздо более обширном и важном фронте. Это тот фронт, на протяжении которого на человека со всех сторон наступают враждебные силы природы. Увлеченные односторонним разрушением капиталистического строя, не обращая внимания ни на что другое в преследовании этой своей схемы, вы довели страну до ужасного положения...»
Есть свидетельства тому, что письма В. Г. Короленко читал В. И. Ленин. Но в то время опубликованы они были лишь в русской эмиграции, за границей.
В России об этом уже говорили шепотом, с оглядкой на ухо Чрезвычайной комиссии. Экономисты-аграрники, еще не высланные из России (это произойдет через год, в 1922г.), не ставя под сомнение засуху, указывали и на политические факторы голода.
Известно, что большевики, обеспечили себе поддержку крестьянской России, воспользовавшись лозунгом и программой эсеров «Землю—крестьянам». В декабре 1919 года В.И.Ленин признавался, что «большевики ни слова своего не вставили в «Декрет о земле», а списали его, слово в слово, с тех крестьянских наказов... которые были опубликованы эсерами в эсеровской газете».
Эсеры были страшно возмущены тем, что «большевики украли их программу» (об этом писал Ленин в работе «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата»), но дело было сделано. «Декрет о земле» вошел, по крайней мере, в «Краткий курс ВКП(б)» как один Из первых декретов большевиков. Менее известно, что уже через год, в январе 1918-го, в его развитие был опубликован закон о социализации земли, который, вводя плату за землю, по сути дела, стал первым шагом к отчуждению земли от крестьян. В отношении села все чаще использовалась военная терминология — ведется «борьба за хлеб», за добычу продовольствия, в деревню посылаются «продотряды». Хлеб не покупается, как прежде, а изымается. Крестьянин в силу введения хлебной монополии лишается привычной возможности везти плоды своего труда на рынок и продавать по рыночной стоимости. Академик ВАСХНИЛ В. А. Тихонов в одной из своих недавних статей отметил, что голод 1921 года во многом был искусственным, поскольку был запрещен межрегиональный обмен хлебом.
В телеграммах из Москвы в адрес продовольственных комиссаров звучат жестокие императивы классового подхода: брать заложников, не останавливаться перед применением силы, беспощадно подавить...
Сопротивление крестьян мерам насильственного изъятия хлеба носило двойственный характер.
С одной стороны, это были восстания, широкой волной прокатившиеся в 1920 году по многим губерниям страны и до самого последнего времени именовавшиеся в советской исторической литературе как «вооруженная кулацкая контрреволюция». С другой — путем экономического сопротивления: сокращения запашки, укосов, а следовательно, и количества скота. По свидетельству Л. Каменева, посевные площади за один только 1920 год сократились на четверть.
По мере того как в Москву поступали все новые и новые сведения, становилось яснее, что голод 1921 года по своим масштабам существенно превосходит голодный мор 1891 года. 11 ноября 1921 года парижская газета «Последние новости» напечатала страшное пророчество Максима Горького: «Я полагаю, что из 35 миллионов голодных большинство умрет».
К счастью, эта оценка М. Горького не сбылась. Меры правительства, помощь из-за границы помогли ограничить размеры демографической катастрофы. В книге С. Н. Прокоповича «Народное хозяйство в СССР» в томе I со ссылкой на данные Центрального статистического управления потери от голода 1921— 1922 годов оцениваются в 5053 000 человек. Цифра, безусловно, устрашающая.
Но и она в тот год была неизвестной.
Продолжение следует...
Можно услышать мнение, что голод 21-го года был результатом экономической политики, направленной против тех слоев населения, которые поддерживали эсеров, частью гражданской войны.
Именно в Поволжье, где при выборах в Учредительное собрание за большевиков было подано в четыре раза меньше голосов, чем за эсеров, число жертв было самым жестоким.
Известны высказывания Ленина о возможности использования «экономического террора» для политической борьбы, его признание, что «диктатура пролетариата не понравилась крестьянам, особенно там, где больше всего излишков хлеба».
Но ведь именно голод чуть было не поставил власть на грань краха, именно он вынудил большевиков отказаться от доктрины «военного коммунизма»...
Но невозможно отрицать и того, что голод 1921 года был теснейшим образом связан с политикой, прежде всего с экономической политикой большевиков в отношении крестьянства.
В МАСШТАБЕ РОССИИ...
Масштабы надвигающегося на страну несчастья стали проясняться к середине лета, когда сделалось ясным, что надежды на дожди не оправдались. В июле 1921 года Президиум ВЦИК обратился к гражданам России с тревожной вестью: «В обширных районах засуха этого года свела на нет урожай и травы...» Грядущая зима грозила бескормицей и людям, и скоту.
По мере того как уточнялись границы засухи, в памяти живущих все чаще всплывали страшные картины голода 1891 года, затронувшего около 1 млн. человек. Но никто еще не мог предположить, что новая чаша страданий будет много горше.
В значительно более поздних работах советские исследователи уточнят масштабы территории, охваченной голодом. Она простиралась от северного побережья Каспия, охватывая все Поволжье, почти весь бассейн реки Урал, захватывала часть среднего течения Дона, бассейна Камы, районы Башкирии, часть Казахстана и Западной Сибири, многие районы Южной Украины.
Но тогда, в 1921 году, реальные масштабы голода были еще не осознаны. Правительство считало, что можно будет справиться своими силами, без помощи буржуазной заграницы.
В попытках занизить масштабы голода на первоначальном этапе проявились, вероятно, и психологические факторы. До революции большевики постоянно утверждали, что голод — результат самодержавия, что единственный виновник голода и всероссийского разорения — царское правительство. Теперь не было ни самодержавия, ни царского правительства, ни буржуазии. Более того, уже не было и войны, на которую можно было бы списать все народные беды. За несколько трудных лет, прошедших после революции, при отсутствии свободной прессы население уже в значительной мере приучили верить тому, что все несчастья проистекают от происков Антанты, международной буржуазии, Деникина, Колчака, Врангеля, меньшевиков и эсеров. Но теперь меньшевики и эсеры были уничтожены политически, а их лидеры частично сосланы, частично сидели в Бутырках; белые генералы были разбиты, мировая буржуазия тоже не могла нести ответственность за резкое снижение запашки, за нежелание крестьян отдавать хлеб даром — разве что теоретически. Признавать же собственные ошибки было трудно.
Пришедшие к власти практически сразу из подполья большевики не обладали тем политическим опытом, который подсказывает, что признание ошибки—первый шаг к их преодолению. Газеты информируют население о плохих видах на урожай, но в их тоне проглядывает стремление приуменьшить опасность. Сообщение «Виды на урожай хлеба и трав» газета «Правда» от 2 июля 1921 года помещает на последней странице, как бы относя его к разряду второстепенных. В информации признается, что «в нынешнем году урожай хлебов будет ниже среднего за десятилетие (1905—1914)», однако сообщение выдержано в спокойном тоне. Лишь через месяц в статьях появляется слово «голод», но и в них слышится желание занизить масштабы бедствия и отыскать привычного «врага». В статье «Поволжье, голод и наши враги» «Правда» пишет: «Напрасно думают они, что у нас всеобщая катастрофа. Нулевой урожай в Поволжье компенсирует прекрасный урожай на Украине».
23 июля заместитель наркома земледелия В. Осинский дает интервью берлинской эмигрантской газете «Новый мир»: «В общем и целом надо считать, — успокаивает он; — что урожай будет средним, даже, пожалуй, чуть-чуть выше среднего».
«Правда» пытается объяснить собственному и мировому пролетариату, что постигшее страну и народ несчастье «...является результатом не только засухи этого года, но подготовлено и обусловлено прошлой историей, отсталостью нашего сельского хозяйства, неорганизованностью, низким уровнем сельскохозяйственных знаний, низкой техникой, отсталыми формами севооборота; оно усилено результатами войны и блокады, не прекращающейся борьбой против нас помещиков, капиталистов и их слуг».
Объяснения эти, предназначенные для «сознательных рабочих» внутри страны (ибо крестьяне в подавляющей массе не читали «Правды»), едва ли могли удовлетворить население, еще помнившее богатство провинциальных российских рынков — будь то в Тамбове, Курске, Орле, Ростове или в городах Сибири, где «классовая несознательность» крестьян не мешала им не только кормить себя, но и производить товарное зерно. В урожайные годы экспорт русской пшеницы составлял до 40% мирового. В дурные годы он падал до 11,5%. Несмотря на все классовые «изъяны» русского крестьянства, на которые указывали большевики, и низкую технику, до первой мировой войны Россия была не только среди крупнейших в мире экспортеров зерна, но и полностью обеспечивала себя мясом, молоком, сырами. Что касается гастрономических магазинов, ресторанов и трактиров в русских городах, то Россия, уступая французам в нюансах и изощренности гастрономии, по изобилию превосходила и немцев, и французов, и англичан. Ленин, получая в эмиграции продуктовые посылки из России, с восторгом нахваливал качество русских окороков в своих письмах домой. «Антон Горемыка» был далеко не главной фигурой в русском селе.
Разумеется, часть аргументов Советского правительства не вызывала сомнений: войны — вначале мировая, потом гражданская — разорили многие крестьянские хозяйства, оставили их без мужчин, без тягловой силы, без скота. Были нарушены традиционные рынки, связи, в том числе с заграницей, много добра, в том числе сельскохозяйственных орудий, в условиях анархии под лозунгом «грабь награбленное» было растащено и выведено из строя.
Но были у голода и другие причины, о чем с обнажающей правдой писал один из честнейших людей России — В. Г. Короленко: «...Вы победили капитал, — писал он наркому просвещения А. В. Луначарскому, — и он лежит теперь у ваших ног, изувеченный и разбитый. Вы не заметили только, что он соединен еще с производством такими живыми нитями, что, убив его, вы убили также производство, Радуясь своим победам над деникинцамн, над Колчаком, над Юденичем и поляками, вы не заметили, что потерпели полное поражение на гораздо более обширном и важном фронте. Это тот фронт, на протяжении которого на человека со всех сторон наступают враждебные силы природы. Увлеченные односторонним разрушением капиталистического строя, не обращая внимания ни на что другое в преследовании этой своей схемы, вы довели страну до ужасного положения...»
Есть свидетельства тому, что письма В. Г. Короленко читал В. И. Ленин. Но в то время опубликованы они были лишь в русской эмиграции, за границей.
В России об этом уже говорили шепотом, с оглядкой на ухо Чрезвычайной комиссии. Экономисты-аграрники, еще не высланные из России (это произойдет через год, в 1922г.), не ставя под сомнение засуху, указывали и на политические факторы голода.
Известно, что большевики, обеспечили себе поддержку крестьянской России, воспользовавшись лозунгом и программой эсеров «Землю—крестьянам». В декабре 1919 года В.И.Ленин признавался, что «большевики ни слова своего не вставили в «Декрет о земле», а списали его, слово в слово, с тех крестьянских наказов... которые были опубликованы эсерами в эсеровской газете».
Эсеры были страшно возмущены тем, что «большевики украли их программу» (об этом писал Ленин в работе «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата»), но дело было сделано. «Декрет о земле» вошел, по крайней мере, в «Краткий курс ВКП(б)» как один Из первых декретов большевиков. Менее известно, что уже через год, в январе 1918-го, в его развитие был опубликован закон о социализации земли, который, вводя плату за землю, по сути дела, стал первым шагом к отчуждению земли от крестьян. В отношении села все чаще использовалась военная терминология — ведется «борьба за хлеб», за добычу продовольствия, в деревню посылаются «продотряды». Хлеб не покупается, как прежде, а изымается. Крестьянин в силу введения хлебной монополии лишается привычной возможности везти плоды своего труда на рынок и продавать по рыночной стоимости. Академик ВАСХНИЛ В. А. Тихонов в одной из своих недавних статей отметил, что голод 1921 года во многом был искусственным, поскольку был запрещен межрегиональный обмен хлебом.
В телеграммах из Москвы в адрес продовольственных комиссаров звучат жестокие императивы классового подхода: брать заложников, не останавливаться перед применением силы, беспощадно подавить...
Сопротивление крестьян мерам насильственного изъятия хлеба носило двойственный характер.
С одной стороны, это были восстания, широкой волной прокатившиеся в 1920 году по многим губерниям страны и до самого последнего времени именовавшиеся в советской исторической литературе как «вооруженная кулацкая контрреволюция». С другой — путем экономического сопротивления: сокращения запашки, укосов, а следовательно, и количества скота. По свидетельству Л. Каменева, посевные площади за один только 1920 год сократились на четверть.
По мере того как в Москву поступали все новые и новые сведения, становилось яснее, что голод 1921 года по своим масштабам существенно превосходит голодный мор 1891 года. 11 ноября 1921 года парижская газета «Последние новости» напечатала страшное пророчество Максима Горького: «Я полагаю, что из 35 миллионов голодных большинство умрет».
К счастью, эта оценка М. Горького не сбылась. Меры правительства, помощь из-за границы помогли ограничить размеры демографической катастрофы. В книге С. Н. Прокоповича «Народное хозяйство в СССР» в томе I со ссылкой на данные Центрального статистического управления потери от голода 1921— 1922 годов оцениваются в 5053 000 человек. Цифра, безусловно, устрашающая.
Но и она в тот год была неизвестной.
Продолжение следует...
