Из дневников матушки Галины

[carabaas]

УРА! УРА! УРА!
ПОЙДЁМ МЫ НА ВРАГА,
ЗА МАТУШКУ ГАЛИНУ,
ЗА БАТЬКУ, ЗА МАХНА.
Из махновской песни

Обыкновенная общая тетрадь в линейку, исписанная аккуратным женским почерком. На обложке надпись карандашом— «дневник жены Махно». Из следующего листа узнаем, что этот дневник был захвачен «у Агафьи Андреевны Кузьменко в бою у Гуляй-Поля 29 марта1920 г.».

Однако лихой комбриг, сделавший эту запись, ошибся в имени жены Махно, а историки 20-х годов приписали его другой женщине, также упоминаемой в дневнике,— Феодоре Гаенко, назвав ее женой Махно. В печати Стали появляться отдельные отрывки из дневника, отражающие обычно лишь одну тему—расправу махновцев над коммунистами и красноармейцами. Реакция на Западе последовала незамедлительно — один из идеологов и первых историков махновщины, Петр Аршинов, писал в своей книге, изданной в Берлине в 1923 году, что единственная жена Махно—Г. А. Кузьменко — никогда дневник не вела и не теряла, объявив советские публикации фальшивкой. А вскоре и сам дневник, хранившийся, изначально в Музее революции СССР, исчез из поля зрения историков. Им занялись иные специалисты, тщательно подчеркивая красным карандашом все упоминавшиеся в дневнике фамилии и факты симпатии местных жителей к махновцам. Лишь в 1989 году этот документ был «освобожден» из спецхрана Центрального государственного архива Октябрьской революции СССР и стал доступен исследователям. Написанный на литературном украинском языке, он содержит массу любопытнейших подробностей об облике махновцев и самого «батьки», боевых действиях и жестокости противоборствующих сторон, массу бытовых деталей, которые только и могут передать колорит эпохи гражданской войны на юге Украины ранней весной 1920 года. На одной тачанке с Махно, увязая в перемешанном с грязью тающем снегу, находились его жена, 23-летняя учительница Галина, и ее подруга Феня, приятельница легендарного Левки Задова. Дневник жены Махно как раз и фиксирует сравнительно небольшой отрезок из жизни отряда «батьки» в течении примерно пяти недель. В нем упомянуты старший брат Махно Савелий, многие сподвижники «батьки», его адъютант Иван Лепетченко (в конце 20-х вернувшийся из эмиграции и торговавший мороженым в родном Гуляй-Поле).



При подготовке текста к печати перед нами постоянно стоял вопрос: а не фальшивка ли это? И вот недавно все вопросы были сняты. В конце 60-х годов историк С. Н. Семанов встречался с женой Махно и записал ее воспоминания, в том числе касающиеся дневника. Действительно, она вела его и утратила в конце марта под Гуляй-Полем. Только не в ходе боя, а вместе с чемоданом с одеждой, где он хранился. Чемодан у нее отобрали красноармейцы, случайно встретившиеся ей, когда вдвоем с подругой она ехала на встречу с «батькой». К счастью для нее, красноармейцев заинтересовали сначала только вещи... Судьба самой Галины Андреевны не менее легендарна, чем судьба дневника. Вместе с Нестором Махно в 1921 году она бежит в Румынию, а затем попадает в Польшу. Впоследствии семья Махно обосновалась во Франции (в 1922 г. у них родилась дочь Елена). В 1934 году Махно умирает в Париже. Окончание второй мировой войны застает Г. А. Кузьменко в Германии. В августе 1945 года ее привозят в Киев, где в следующем году она была осуждена по знаменитой 58-й к 8 годам лагерей. (Отбывала наказание в Дубровлаге.) Затем жила в Казахстане, умерла в 70-х годах.

1 марта
Получили известие, что в Рождест­венке (5 верст) кавалерия и обоз. Ночью приезжали оттуда разведчики и побили одного дядьку за то, что тот на вопрос: «Кто в селе и сколько?» дал ответ: «Не знаю». ,
Позавтрака"в, выехали на Варваров-ку. Когда выезжали из села, увидели дедку с обрезом, который вышел для Того, чтобы убить жену Кольчиенко, которая ехала с отрядом. Дедка этот был отцом Кольчиенко, у него живет первая жена последнего с тремя деть ми. Обиженный поступком сына ста- ренький отец вместе со своей опозорен­ной невесткой быстро решили, что во всём виновата «она» и что пусть лучше погибнет «она», чем погибнут четверо. Подъехали к дидку хлопцы и говорят: «Отдай, дед, обрез». «Берите, — гово­рит, — я и без обреза ее, падлюку, убью». Хлопцы, смеясь, проехали, про­ехал другим переулком и сын с кавале­рией, и «она» на тачанке, а дедка по­стоял, потоптался на месте, посмотрел нам вслед и поплелся назад в село.
В Варваровке узнали, что в Гуляй-Поле коммунисты. Едучи с разведкой впереди, встретила о. Стефана, кото­рый рассказал, что командир полка тот самый, который был тогда, когда мы обезоружили 6-й полк, и который тог­да успел скрыться.
Постояли в Варваровке около часа и двинулись на Гуляй-Поле. Приблизив­шись к селу, узнали, что красные де­лают обыски и кое-кого аресто­вывают. Дальше узнали, что они бы­стро выезжают. Выслано было вперед два пулемета и человек 10—12 кавале­ристов, которые и погнались за крас­ными. Мы все въехали в село и разме­стились в своем «уголке». Скоро при­ехали хлопцы из погони и известили, что ранен и пленен командир Федю-хин, много красноармейцев ранено, многие разбежались по полю и человек 75 гонят пленных. Батьке захотелось видеть к[омандира], и он послал за ним, но посланец быстро вернулся и сообшил, что хлопцы не имели воз­можности возиться с ним, раненным, и по его просьбе пристрелили его. Плен­ных же, предупредив, чтобы в третий раз не попадались в Гуляй-Поле, ибо живыми не отпустят, распустили.
Из документов выяснилось, что Фе-дюхин после обезоружения своего 6-го полка сформировал снова «кара­тельный отряд», которому поручено было «производить обыски и реквизи­ции, а также производить аресты по­дозрительных лиц в районе махнов-ских банд».
Постояли в Г[уляй]-П[оле] часа 2 и вечером выехали на Новоселку.

2 марта
Переночевали и целый день простоя­ли в Новоселке. Отдохнули немного и кони и люди. Коммунистов близко не слышна Часов в 10 утра сегодня под­нялись было все на ноги из-за того, что внезапно поднялась стрельба. Как по­том выяснилось, это наши неосторо­жно попробовали пулемет, так что пу­ли ложились у нас во дворе.
Вчера с гуляй-польского лазарета вышло хлопцев 8 и поехали с нами. Сестры милосердия тоже покинули ла­зарет, где остались только красные, и тоже стали просить, чтобы мы их взя­ли с собой. Хлопцы взяли их. Ночью сегодня хлопцы взяли миллиона два денег, и сегодня всем выдано по 1000 рублей.
Ночуем здесь.

3 марта
Позавтракав, выехали на Конские Роздоры. Проезжая через Федоровку, узнали, что сегодня там были 6 кавале­ристов, которые попросили пригото­вить 50 пуд[ов] ячменя и несколько печеных караваев, а также сказали, чтобы сегодня федоровцы ждали Махно.
Прибывши в Роздоры, узнали, что тут красные отомстили невинным роз-дорцам за то, что нами было убито тут пять коммунистов,— они расстреляли председателя, старосту, писаря и трех партизанов. В волость была брошена бомба.
Хозяйку, у которой мы останавлива­лись, избили красные, и все имущество в доме пограблено. Ночевать остано­вились тут.
На дворе ненастье. Сейчас идет дождь. Дорога теперь очень трудная.

4 марта
Печальный сегодня день. Встали под выстрелы из винтовок. Быстро собра­лись и приготовились. Ночью с Полиг приехали красные и стали на рассвете наступать. Еще ночью враги захватили двух наших кавалеристов и арестова­ли человек 20 местных повстанцев. Т[оварищ] Середа с пулеметом, как и всегда, первый вклинился своею тачан­кой во вражеский стан. От него не от­ставал и второй пулеметчик, т. Литви-ненко. Кавалерия наша еще не успела подскочить, как силы красных из пуле­метов и винтовок застрочили по выр­вавшимся вперед махновцам. На этот раз нашим героям не повезло: враже­ская пуля попадает Литвиненко прямо в лоб, вторая пуля тяжело ранит Сере­ду, третья убивает коня в тачанке, чет­вертая пронизывает плечо кучера. Тут только прискакала наша кавалерия, по­доспела и пехота и вынудила врага показать пятки. Наши взяли три пуле­мета, человек 20 убили эстонцев и по­ляков, многих ранили и отбили аресто­ванных махновцев. Далеко за врагами не гнались. Скоро собрались вместе и простояли еще часа два и выехали в Федоровку. С нами выехали человек 25 роздоровцев.
Смерть т. Литвиненко произвела на многих тяжелое впечатление—давно уже наш отряд [не] имел такой утраты, как сегодня.

5 марта
Все тихо и спокойно сегодня. На ули­це светит солнышко и вместе с ветер­ком здорово сушит. Снег почти уже расстаял—остался только по балкам и по лощинам, а на пригорках уже про­сохло и выбивается из земли моло­денькая травка. Озимые в степи начи­нают зеленеть. Вчера видела на поле мышь, которая уже вылезла из земли, почуяв весну.
Проведали раненого Середу. Он по- -правится, только ему нужен покой. Его и кучера мы оставляем тут. Навестил нас Иваненко, известил про то, что Капельгородский арестован.
Приехал Голик с Гуляй-Поля, напе­чатал обращения к крестьянам и рабо­чим. В Гуляй-Поле и окрестностях сейчас никого нет.

6 марта
Позавтракав, выехали с Федоровки на Новоселку. Остановились на старой квартире. Хозяин тут очень симпатич­ный человек. Сегодня он нагнал само­гон и угостил нас. Нестор выпил и вел себя относительно меня очень на­хально.

7 марта
Часов в 8 утра выехали на Шагарово, оттуда на Гуляй-Поле. Дорога невоз­можная. Шестеро лошадей не в силах тянуть одну тачанку. Еще с Новоселки батька начал пить. В Варваровке со­всем напился как он, так и его помощ-
ник Каретник. Еще в Шагарово бать­ка начал уже дурить — бессовестно ругался на всю улицу, верещал как не­нормальный, ругался и в хате при ма­лых детях и при женщинах. Наконец сел верхом на лошадку и поехал на Гуляй-Поле. По дороге чуть не упал в грязь. Каретник же начал дурить по-своему— пришел к пулеметам и начал стрелять то с одного пулемета, то с другого. Засвистели пули низко над ха­тами. Поднялась паника. Тогда быстро выяснилось, что такую стрельбу под­нял сдуру пьяный Каретник.

Приехали в Г[уляй]-П[оле]. Тут под пьяную команду батьки начали вытворять нечто невозможное: кавалеристы начали бить нагайками и прикладами всех бывших партизан, каких только встречали на улице.

Сегодня воскресенье, день ясный, теплый, людей на улице много. Все вышли, смотрят на приехавших, а при­ехавшие как бешеная дикая орда несут­ся на конях, налетают на невинных людей, ни с того ни с сего начинают бить, приговаривая: «Это тебе за то, что не берешь винтовку!» Двум хлоп­цам разбили головы, загнали по плечи одного хлопца в речку, в которой еще плавает лед. Люди испугались, разбе­жались. Стали ворчать тихонько гу-ляйпольцы по углам, а открыто боятся высказать свое недовольство против махновцев—страх напал на всех... Да и правда, как забитым, запуганным, замученным, обобранным, обессилен­ным всякими властями крестьянам протестовать против насилия пьяных махновцев—их сейчас сила, их и воля.

12 марта
Эти дни стояли в Гуляй-Поле. Сюда приехал Тарановский. Приехали сюда еще человек 35 хлопцев с лошадьми, только седла есть не у всех.

10 марта вечером по Пологовской дороге показалась кавалерия. Выехали им навстречу и обстреляли. Со сторо­ны кавалеристов не было ни одного выстрела. Приехавших взяли в плен. Выяснилось, что это 23 человека крас­ных, присланных из Таганрога моби-лизовывать лошадей. Их обезоружили и отпустили. 11 марта вечером был спектакль, посвященный памяти Т. Г. Шевченко. Наших там было много. Все прошло хорошо.

Все эти дни много пили. Скандалили мало. Выпивши, батька становился очень разговорчивым и заинтересован­ным «чистотой и святостью повстанче­ского движения». Сегодня переехали в Успеновку.

13 марта
Стоим в Успеновке. Батька и сегодня выпил. Разговаривает очень много. Бродит пьяный по улице с гармошкой и танцует. Очень привлекательная кар­тина. После каждого слова матерится. Наговорившись и натанцевавшись, заснул.

Один успеновский дядька пожало­вался в штаб на бывшего повстанца, который побил девушку—племянницу
дядьки и его сына. Дело в том, что эта девушка когда-то встречалась с пов­станцем. Во время его отсутствия по­любила другого хлопца, с которым встречается и сейчас. Вернувшийся до­мой повстанец снова начал приставать к этой девушке, а когда она ему отказа­ла, побил ее, а потом и ее двоюродного брата. Через некоторое время повста­нец поздно вечером подошел к хате побитого хлопца и стал звать его во двор, чтобы «помириться». Из хаты никто не вышел и попросили прийти мириться днем. Повстанец настаивал на своем и пообещал бросить в окно бомбу. Тогда дядька — отец хлопца — выстрелил в повстанца и ранил его. Теперь повстанец обещает, что после выздоровления он убьет дядьку.

Наши выслушали все это и отослали всех по домам, предупредив повстанца, что если он будет мстить, то с ним в следующий приезд расправятся.

В частной беседе про это дело Нес­тор оправдывал повстанца.

14 марта
Сегодня переехали в Большую Ми-хайловку. Убили тут одного комму­ниста.

Переехали в Гавриловку. Выезжая 15 марта из Б. Михайловки, убили в лесу Михайловского повстанца за грабежи и насилия, которые он чинил в своем селе. В Гавриловке взяли с собой Феню и поехали на Андреевку, где и заночевали.

16 марта
Утром выехали на Комарь. Только выехали за село, как получили изве­стие, что в Мариентале есть отряд ка­детов, который убил одного нашего хлопца и обстрелял остальных, кото­рые приехали туда обменять лошадей. Наши решили сразу же пойти на этот хутор и побить кадетов. Конные сразу же отделились и пошли в обход. По правому флангу ехала и я с хлопцами. Подъезжая к хутору, увидели, как с хутора выскочили несколько конных и пеших, которые бросились бежать. Бы­стро вошли в хутор и начали обстрели­вать хаты. Убегавших догоняли и уби­вали на месте. Кто-то с краю поджег солому. В несколько хат бросили бом­бы. Быстро со всем было покончено. Выяснилось, что тут отряда никакого не было, а была местная вооруженная организация, которая и убила нашего казака. За это необдуманное убийство дорого заплатил Мариенталь — почти все мужчины за исключением очень старых и очень молодых были убиты, говорят, что есть погибшие и жен­щины.

Примерно час наши хлопцы ощуща­ли себя в хуторе хозяевами, забрали много лошадей и прочего. Выезжая с хутора, в степи в бурьяне нашли двоих, которые спрятались тут с винтовками. Их порубали. Приехали в Комарь. Тут греки выдали нам одного немца, кото­рый, скрываясь, пересек речку и спря­тался у них. Его тоже добили.

На улице было солнечно, тепло и сухо. Пообедав, наши все пошли погу­лять к реке. На берегу лежал убитый. Возле него собралось много людей. Когда мы появились на берегу, внима­ние людей было обращено на нас. Мы подошли к лодкам. Тут люди часто ездили на другой берег и не давали воде замерзнуть, в то время как с обоих боков неширокой водяной дорожки был лед. Мы сели на лодку и переехали на тот берег. Постояв там немного, вернулись назад. Под берегом подурили немного, обрызгали кое-кого водой и пошли домой.

Тут мы узнали, что верст за 20 от нас в с. Андреевке Бахмутской волости есть карательный отряд большевист­ский. Назавтра решили померяться с ним силами.

17 марта
Утром выехали на Богатырь и даль­ше на Андреевку. В Андреевке действи­тельно была 3-я рота 22-го карательно­го полка. Когда, выехав из Богатыря, переезжали речку Волчью, по той сто­роне возле мельниц на холме заметили двоих кавалеристов, которые, заметив нас, очень быстро подались на Ан­дреевку.

Наша кавалерия с батькой во главе рванулась вперед. Когда мы подъехали к селу, то сразу поднялась стрельба. Застрочил и пулемет. Кавалерия бро­силась в село, пехота осталась далеко сзади. Вскоре нам сказали, что наши захватили в плен человек 40. Мы въехали в село и на дороге увидели кучку людей, которые сидели, а неко­торые и стояли, и раздевались. Вокруг них крутились, на лошадях и пешие, наши хлопцы.

Это были пленные. Их раздевали до расстрела. Когда они разделись, им приказали завязывать друг другу руки. Все они были великороссы, молодые здоровые парни. Отъехав немного, мы остановились. По дороге под забором лежал труп. Немного дальше во дворе больницы лежал еще один труп. Тут на углу стоял селянин с бричкою, запря­женной четверкою, на которой был взятый у красных пулемет. Тут же сто­яла еще одна подвода с винтовками. Вокруг крутились наши хлопцы и со­бралось много селян. Селяне смотрели, как сначала пленных раздевали, а по­том стали выводить по одному и рас­стреливать. Расстрелявши таким обра­зом нескольких, остальных выставили в ряд и резанули в них из пулемета. Один бросился бежать. Его догнали и зарубили.
Селяне стояли и смотрели. Смотрели и радовались. Они рассказывали, как эти дни этот отряд хозяйничал в их селе. Пьяные разъезжают по селам, требуют, чтобы им готовили лучшие блюда, бьют нагайками селян, бьют и говорить не дают. Постояв тут немно­го, поехали в центр. Тут было много селян. Им роздали листовки и провели митинг.

Остановились по дворам на один-два часа покормить очень уставших лошадей. Только мы немного переку­сили, смотрим—ведут хлопцы нам во двор маленького серенького коня-стригунка. Это возвратились хлопцы, которые погнались было за убегавши­ми, перебили их, убили и командира, а его конька привели нам показать.

Постояв немного и покормив лоша­дей, двинулись на Богатырь ночевать. Под Богатырем при переезде через речку Волчью у нас, лично с нами, с нашей тачанкой, случилась беда.

Насыпь под самым мостком через речку очень узкая. Четвериком про­ехать нельзя. Когда ехали на Андреев-ку, то тут чуть-чуть не перевернулись в речку. У нас четверик, и, естественно, когда мы переезжаем небольшие мо­сты, наши пристяжные кони очень пу­гливы и, во-первых, сильно скачут, а во-вторых, очень нагибаются и на­пирают, стискивают коренных. Зная это, мы решили на этом переезде выпрячь левого коня, как наиболее пу­гливого. Выпрягли. Едем. Сзади кто-то кричит в шутку: «Ой и выкупаетесь вы сейчас». На тачанке нас четверо: я, Нестор, Феня и Сашко-кучер. Только съехали на самое узкое место, правый пристяжной как надавит на коренного правого, а тот под натиском на кобылу—так лошадей как и не было на мостку. Только пристяжной, тот, что толкнул всех, стоит на мостку с разорванным поводом и изо всех сил натягивает постромки. Вместе с ло­шадьми полетел в воду и кучер, и пере­вернулась тачанка. Сзади тачанки бы­ла привязана Галка—верховая кобыла, она уперлась и натянула поводья, и тут же подбежал Ваня Лепетченко и ухватил заднее колесо тачанки. Возле воды под мостком был еще забитый столбик, за который перевернувшаяся тачанка зацепилась, благодаря чему в совокупности со всеми предыдущими причинами тачанка не накрыла нас со­бою в воде, перевернувшись вверх дном, а только легла набок, давши нам всем возможность выкарабкаться из нее, не попадая в воду. Чемоданчики же, один с бельем, другой с деньгами, шубы, одеяло, Фенин большой платок и другое барахло поплыло по воде.

Вскочив с тачанки, я сразу же выбе­жала на мостик и стала смотреть под него. Саша совсем мокрый уже ухва­тился за столб под мостиком и подни­мает руки хлопцам, чтобы его вытяну­ли, спасли. Подбежали хлопцы и вытя­нули его. Лошади же запутались в воде в вожжи и постромки и не могут никак освободиться. Конь упал на спину вверх ногами, а кобыла стала ему по­перек на живот, и он никак не может выбиться из-под нее, и она не может сойти с него: вода подбила их под са­мый мостик к столбам, сломанное дышло, постромки и вожжи спутали их. Как ни крутились вокруг хлопцы, как ни старались перерубить ремни и веревки, конь под кобылою весь с голо­вою в воде враз скончался. Стали спа­сать хоть кобылу. Долго возились во­круг нее, стянули ее с коня, подтянули под берег, зовем ее: «Воля! Воля!» — а она лежит как-то боком, голову подни­мает над водою, болтает временами ногами, стонет жалобно-жалобно, как человек, и поводит назад перепуганны­ми глазами, которые налились кровью и словно умоляют о помощи. Полежа­ла немного тихо, перестала барахтать­ся и замолчала. Снова начали ее тянуть и сгонять. Она застонала, встрепенулась, стала подниматься и снова упала. Через полминуты снова забила нога­ми, сделала сильное движение, встала на ноги и, глубоко погружаясь в тину, быстро пошла к противоположному берегу, возле которого был лед. Мы стали ее звать сюда. Она сделала в речке полукруг и быстро вышла на этот берег. Ее сразу взяли и стали го­нять, чтобы не остыла. Сашка сразу же как вытащили, отвезли в хату пере­одеться и греться. Чемоданчики, шубы и одеяла вытянули. Только Фенин большой платок и одеяло намокли и пошли ко дну.
Мы с Феней сели на другую подводу, а Нестор на Галочку и поехали в центр искать квартиру.

Целый вечер, ночь и следующий день сушили белье, деньги и прочее.

18 марта
Провели тут митинг. Арестовали по доносу трех человек, но греки стали их горячо отстаивать, и мы их освободи­ли. Оставили тут т. Огаркина для орга­низации и выехали на Большой Яни-сель. Тут встретили т. Лашкевича. Встреча была очень радостная. Все с ним целовались, обнимались, расспра­шивали. Рассказывали ему, как нам жилось, расспрашивали его, как он бежал от коммунистов. Первая ра­дость от встречи прошла. Начали гово­рить о деле. Дело в том, что, оставляя рождественскими праздниками с. Гу-ляй-Поле, т. Лашкевич вывез с со­бой 4,5 миллиона общих денег. Его про них спросили. Он замялся, гово­рит, что я вам расскажу, где дел их. А тем временем к штабу стали подходить бывшие партизаны-греки и с воз­мущением рассказывать, какую раз­гульную жизнь вел Лашкевич: швырял деньги, как сам хотел, устраивал балы, вечеринки, делал богатые подарки лю­бовницам, платил им по 200000 за «визит» и так далее. Греки говорят, что деньги, которые добыты жизнью, здо­ровьем и кровью многих из повстан­цев, так легко, так бессовестно расхо­дуются их командирами и что теперь с такими командирами они не пойдут воевать, а пойдут сначала перебьют всех тех, кто за спиной честных пов­станцев нажился и теперь роскошест­вует, а потом уже пойдут на фронт.

Была создана комиссия, которая бы расследовала это дело и потребовала у Лашкевича отчет. Расследование и до­прос т. Лашкевича показали, что из 4,5 миллиона у него осталось только сто пять тысяч рублей.

Сделав отчет, т. Лашкевич пригла­сил нас всех к себе поесть новое для нас греческое блюдо чир-чири, или чебуре­ки. Я и Феня пошли. Нестор рано лег спать и отказался. Наши хлопцы тоже отказались. Мы пришли и застали там Старика и Буданова. Познакомились с хозяином, очень симпатичным греком. Выпили по чарке, попробовали чир-чири, которые нам очень понравились, и разошлись. Лашкевич нас провожал до дома и нес тарелку с чебуреками для батьки. У нас дома еще поиграли в «дурачка» и разошлись.

19 марта
Сегодня хлопцы пошли к Пашкевичу за оставшимися деньгами и тут же хо­тели его арестовать. Однако он пока­зался им таким жалким, что они реши­ли его пока не трогать.

Нестор, Буданов, Петренко и осталь­ные поехали в с. Времьевку, которая тут поблизости, провести митинг. На улице было ясно, тепло. Мы все вышли на улицу. Вскоре пришел и Дашкевич. Он подошел сразу к хлопцам. Те хо­лодно с ним поздоровались и неохотно отвечали на его вопросы. Он перешел на эту сторону улицы к нам. Поздоро­вался. Спросил, где хлопцы. Пообещал мне достать документ и помочь устроиться с квартирой тут же, в Яни-сели. Я поддакивала и давала ему по­ручения, зная, что этот человек будет через полчаса, час расстрелян. Он веж­ливо извинился и отошел от нас. Со­брался идти домой. Его позвал Васи­левский, взял под руку и повел. Его арестовали и приставили патруль. Ско­ро приехал батька и прочие. В центре собрались люди. Пашкевичу связали руки и вывели на площадь расстрели­вать. Гаврик, сказавши ему, за что, прицелился и взвел курок. Осечка. Вто­рой раз—тоже осечка. Пашкевич бро­сился удирать. Стоявшие тут же пов­станцы дали по нему залп, второй. Он бежит. Тогда погнался за ним Лепет-ченко и пулями из нагана сбил его [с ног]. Когда он упал, а т. Лепетченко подошел, чтобы пустить ему послед­нюю пулю в голову, он повел глазами и сказал: «Зато пожил...»

Через несколько минут привели еще одного повстанца, который быстро разбогател, и тут же на улице расстре­ляли. После этого был проведен ми­тинг, где пояснили и про казнь этих двоих. Селяне остались довольными. Кое-кто из селян высказался: «Видимо, что тут закон есть, вот чужого все-таки не трогай...»
Вечером я попрощалась с хлопцами и переехала в с. Времьевку, где и ду­маю остаться на некоторое время.

20 марта
Сегодня на новой квартире. Начи­наем с Феней оседлую жизнь. Чистим­ся, моемся, латаемся целый день. Перед обедом вышли погулять. Пошли на речку. Ужасно потянуло к своим. Мелькнула мысль, что они еще в Яни-сели. Как-то грустно и тяжело стало на душе...

Вернулись домой. Вдруг смотрим— из-под прошлогодних листьев пробил­ся и расцвел голубенький цветочек, а там второй, третий. Мы начали соби­рать эти первые весенние цветочки (у нас их называют брандушами)—пред­вестники скорого тепла и солнышка. Сразу сделалось как-то легче на душе и веселее на сердце.

Нарвав цветов, вернулись домой. От селян узнали, что на Юзови (Юзов-ке.— Сост.) Бульонов (так в тексте.— Сост.) с войсками, а наши сегодня утром выехали на Керменчик. Сегод­няшний день показался очень длин­ным.

21 марта
Встали поздно. На улице ненастье: ветер и дождь целый день. Немного почитали, немного пописали, потом проговорили час с хозяевами. Выхо­дит, что селяне знают, что я тут осталась.

22 марта
Ненастье. На душе пусто и грустно. Настали для меня тихие, серые, одно­образные дни. Полное спокойствие ду­ши и тела, как и хотелось.

23 марта
Хорошая погода. Солнышко светит и уже немножко греет. Было бы совсем тепло, если бы не дул страшенный ве­тер. Перед обедом пошли побегали по берегу, погуляли. Нарвали снова цветочков.

Хозяин, у которого мы живем, очень тревожился—сегодня он услышал, что в Павловке стоят коммунисты, кото­рые забирают у селян хлеб и прочее. Янисельцы и времьевцы очень встрево­жены и напуганы этим известием. Не сегодня-завтра нужно и сюда ждать страшных гостей, которые придут гра­бить добытое тяжелым трудом кресть-' янское добро. Павловцы послали двух мужичков в погоню за батькой Махно, чтобы пришел со своим отрядом и по­мог селянам прогнать русских грабите­лей и насильников.

Учитывая, что Янисель, Времьевка и Нескучное знают про то, что я тут осталась, и что коммунисты быстро могут быть здесь, хозяин советует нам выехать отсюда. На завтра на утро мы это дело и отложили.

24 марта
Сегодня утром выехали одной под­водой с села, за селом пересели на дру­гую подводу в направлении Керменчи-ка, дорогою же решили поехать в Успеновку, а потом на хутор Широкий к учительнице Лизе. Так и сделали. Лошадок в подводе было запряжено две, и те худенькие и маленькие, как жеребята. Еле они нас тянули. А доро­га трудная, да и неблизкая—верст 40 будет. Заехал наш ездовой к одному хуторянину, своему знакомому, под­пряг третью лошадку, и поехали поти­хоньку. Было облачно и словно бы со­бирался дождь. Дул холодненький ве­терок. Ехали часов шесть с лишним. Закутанным в платки, одетым в белые крестьянские кожухи, нам было доро­гой тепло и весело. Весело нам было и от того, что мы лишились своего бояз­ливого хозяина, который боялся за нас и особенно ночью себе и нам нагонял такой паники, что сон совсем бежал с глаз и ночь оборачивалась в бескрай­нюю пытку, пытку страха прихода коммунистов. Весело было и от того, что мы так хорошо скрыли следы на­правления, куда поехали, весело было и от того, что наши кони так плохо бегут, и от того, что постромок у пристяжной лошадки разорвался, и от то­го, что в своих кожухах мы так были похожи на крестьянских тетушек, что нас, наверное, и свои не узнали бы,— словом, от всего нам было весело, и мы почти всю дорогу смеялись. Да и возчик наш был веселый парень и, как только мы замолкали, обязательно что-нибудь выкинет и снова рассме­шит. Под самым хутором 'Широким встретили Лизу, которая ехала в Успе-новку. Она перешла на нашу подводу, и мы приехали в школу. На квартире у нее застали кавардак ужасный и холод. Сразу же мы взялись все трое наводить порядок. Эта подметает, та моет, эта топит... Хорошо, весело стало мне, и я начала скакать, как ребенок. Вечером Лиза выпросила у крестьянок подуш­ки, матрас, мы поужинали, постели­лись на полу и легли. Говорили часов до 12 ночи. Кое-кто задремал, когда Феня встает и решительно заявляет, что в хате угар и что у нее сильно болит голова. Я тоже поднялась и по­чувствовала, что и с моей головой не все в порядке. Мы все встали, открыли форточку и дверь, а сами вышли во двор. Погуляли на дворе около часу и, проветрив комнату, снова улеглись.

25 марта
Встали часов в десять все здоровые. Только в нашей комнате было очень холодно. Лиза поехала в Успеновку, а мы с Феней начали хозяйничать. После обеда приехала Лиза. В Успеновке го­ворят, что в Гуляй-Поле махновцы и что в Жеребке коммунисты выгнали селян копать окопы. Целый вечер жда­ли к себе Павлушу Летенченко, кото­рый обещал вечером прийти, но его не было.

26 марта
Вчера долго с вечера разговаривали и проснулись сегодня часов в 8. На улице тучи, накрапывает дождик, вста­вать не хочется. Провалялись в посте­ли часов до 10. После обеда начался дождь. Мы с Феней прибрали в хате, а Лиза все бегает по хутору и выпраши­вает у селян то хлеба, то молока, то ведерко для воды, то солому... Вече­ром читали, говорили...

27 марта
Сегодня тоже встали поздновато. Распределили работу по дому между собой. Лиза у нас главным образом по продовольственным делам. Феня при­бирает в комнатах, а я топлю печь. Позавтракав, мы с Лизой пошли гу­лять. Вышли на улицу и увидели на холме экономию (усадьбу.— Сост.). Пришли, все там облазили, наломали в садике зеленых веточек, нашли в одном хлеве пару голубиных гнездышек, побывали на всех чердаках, обследова­ли все комнаты, погреба, садики — словом, все, что там было. Домой при­шли уставшие, голодные. Застали Феню с тремя молодухами, поговори­ли про то, про се. Мы с ними немножко посмеялись, одной я погадала на кар­тах, предупредив, что буду врать. Так-сяк пообедали. После обеда у меня сильно разболелась голова. Пролежа­ла до вечера. Вечером возле школы собрались девчата и парни. Сильно жа­лела, что не могла к ним выйти.

28 марта
Сегодня воскресенье. Мы были еще в постели, как уже какой-то мальчик принес нам завтракать. Мы встали. Ха­рактерно, все хуторяне едят постно, нам же, зная, что мы едим скоромно, какая-то хозяйка напекла скоромных на яйцах блинов, наварила яиц и при­слала. Сели мы завтракать* когда одна молодуха приносит нам свеженьких бубликов. Через полчаса какая-то девушка принесла мисочку семечек.

Позавтракав и прибравшись везде, вышли мы к воротам. К нам подошли парни и мужчины. Поговорили с ними про то, про это. Один мужчина ехал на Успеновку, с ним села и Лиза. Погуля­ли мы с мужчинами часа два, замерзли и пошли в хату.

Публикацию подготовили сотрудники ЦГАОР СССР