ТОСТ ЗА ГАЛИЧА

[carabaas]

Леонид ЖУХОВИЦКИЙ
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО № 6 1991

Фото Виктора АХЛОМОВА

Впервые   об   этом  фестивале   я услышал    от    друга-приятеля Жени     Шатько,     удивительно славного и совершенно бесконфликтного в общении человека, который тогда писал  очень симпатичную  прозу, публиковавшуюся     в     основном     в «Юности», и еще не приступил к юмористическим    рассказам,    принесшим ему популярность и уверенность в себе.

—  Слыхал   про   Новосибирск?   — спросил как-то Женя.

—  А что в Новосибирске?

—  Фестиваль бардов. В Академгородке. Надо бы поехать, а?

—  А кто будет?

—  Говорят, Галич.

Уговаривать меня не пришлось.

Здесь надо хотя бы коротко объяснить или напомнить, чем была в те годы для нашего поколения бардовская песня.

В конце 60-х уже отчетливо сказывалось то. что сейчас именуется застойностью. Но термин этот достаточно условен: где-то застой был, где-то нет. Впрочем, пожалуй, его не было нигде. Брежневско-сусловская верхушка рвалась к государственной казне, прорастая метастазами в области и республике, — наступала золотая пора аппарата, который вовсе не застаивался, а. наоборот, весьма активно прибирал к рукам все кормушки, дотянуться до которых позволяла занимаемая должность. Подгнивали опоры экономики — но зато с ускорением строились бани с каминами, гостевые дома и дачи с залами для приемов. Речи секретарей Союза писателей становились все тошнотворней, зато как энергично росли тиражи «нужных» романов, и на пиджаках главных инженеров человеческих душ оставалось все меньше места для новых заслуженных наград — кое-кому было в пору подставлять под лауреатские медали спину, а то и задницу. Какой уж тут застой — культурная обслуга старалась вовсю!

Но и настоящее искусство отнюдь не заболачивалось. В те годы, именно в те, в русской литературе одновременно работали Твардовский и Дудинцев, Солженицын и Домбровский, Трифонов и Аграновский, Тендряков и Аксенов, Самойлов и Тарковский, Владимов и Казаков, Ахмадулина и Вознесенский, Евтушенко и Володин, Соколов и Вампилов, Шукшин и Абрамов... Хорош застой! Нет, такой литературы стыдиться не надо. Она ломала запреты, рвала колючую проволоку цензуры, и в конце концов идеологические вертухаи то тут, то там давали слабину.

Но ирония и особая радость эпохи была в том, что рядом с этой борющейся словесностью появилась для всех неожиданно другая. Эта литература стены не ломала и колючку не рвала, с сусловскими прихлебателями не боролась, не стучала кулаком по редакторским столам и не требовала справедливости в высших инстанциях. Она по-птичьи перелетала установленные загородки, и охранники на литературных вышках не могли за ней уследить. Эту словесность не печатали, не пропагандировали по радио, не записывали на пластинки, не выносили на эстраду. Но ей того и не требовалось.

Не знаю, сочтут ли потомки Окуджаву великим поэтом, но одна великая заслуга у него есть точно: открытие свободного жанра. Тоталитарная держава существовала сама по себе — авторская, или, как ее тогда называли, бардовская, песня сама по себе. Эта песня была, разумеется, всякой — и хорошей, и средней, и плохой. Но на любом уровне она была неподцензурной. И это просто выводило из себя идеологических держиморд.

Конечно же, ни Солженицына, ни Тендрякова, ни Евтушенко власть не любила. Но — терпела. Ибо их можно было разрешить, но можно было и запретить. А вот Окуджава и Галич вызывали у правительственных и литературных чиновников не только сословную ярость, но и жгучую профессиональную обиду, и по-человечески их можно понять: мало того, что этих поэтов нельзя было запретить, — их нельзя было и разрешить! В такой ситуации любой полезет на стену...

Песни Галича били аппаратчику в самое больное место: поэт едко и точно обнажал корыстную, рваческую, воровскую подоплёку режима, он срывал с чиновника ту рубашку, что была ближе всего к телу. На святое посягал: на «подъезды для начальников», на «кабинеты с холуями и секретаршами», на «топтунов» под окнами, на дачи и «Чайки», на «пайки цековские» и «мотоциклетки марочные».

Магнитофоны тогда были громоздки и редки, я престижным инструментом не владел, услышать приличную запись было трудно. Ну а ради того, чтобы живьем самого автора... Тут я, пожалуй, и на Камчатку бы не поленился.

Та неделя фестиваля была в моей жизни, возможно, самой яркой. Одних бардов приехало около сорока — для самодеятельного мероприятия, да еще в центре Сибири, цифра гигантская. Москва, Ленинград, Севастополь, Одесса, Свердловск — кто только не был представлен! Диапазон одаренности — от совсем начинающих ребят до Галича. Если не ошибаюсь, до сих пор из участников песенного праздника удержались на подмостках лишь двое: Юра Кукин и Саша Дольский. Впрочем, не исключено, что кто-то, в ту пору безвестный, получил имя потом.

Еще были всякие странные люди, не поющие и не пишущие, которые из разных российских краев добрались до фестивальной столицы с единственной и, в общем-то, светлой целью — просто послушать, благородные фанаты из тех, чья бескорыстная энергия создала лучшим нашим бардам прочную, как бронежилет, славу и в конечном счете уберегла их от тюрьмы.

Кто все это устроил?

Поразительно, но такое гигантское, разветвленное и дорогостоящее дело поднял самодеятельный оргкомитет. Все сумели: и обеспечить места в гостинице, и оплатить бардам, в основном нищим, все расходы, и снять огромные залы, и организовать кормежку для всей приехавшей оравы... И со всем этим справился десяток молодых ученых — после чего я, оголтелый «лирик», и стал наших «физиков» уважать. Там, где молодые гуманитарии давно бы перессорились и загубили дело, «технари» довели его до ума.

Самодеятельный фестиваль стоил не только больших хлопот, но и больших денег. Откуда они взялись?

Деньги на фестиваль дал сам фестиваль задолго до открытия. Оргкомитет снял в городе несколько больших залов, билеты на все концерты разлетелись в момент — в ту пору вольная песня была любима, как позднее рок-группы, и куда популярней, чем нынче видеопорнуха. Собранных денег хватило и на проезд бардам, и на гостиницу, и на харчи, и на все неожиданности, которые то и дело возникали.

Мы размещались, кормились, знакомились, весь город словно бы дрожал от волнения перед завтрашним уникальным действом — а между тем еще не известно было самое главное: разрешат или не разрешат. Они все еще не высказались определенно. Думали.

Двадцать лет назад в Академгородке под Новосибирском прошел знаменитый фестиваль бардов, о котором помнят до сих пор. Помнят потому, что в нем — вопреки всякому здравому смыслу, если, конечно,   учитывать те времена, — принимал участие Александр Аркадьевич Галич. Все, что касается жизни одного из крупнейших поэтов эпохи и, пожалуй, самого из них непримиримого, достаточно важно хотя бы потому, что никто не знает, какая именно частность окажется полезной завтрашнему исследователю и интересной завтрашнему читателю. Пишущих свидетелей этого более чем странного в ту пору события осталось не так уж много, не знаю, дойдут ли у кого-нибудь из них руки до этого веселого и наглого пролома в застойной стене. Словом, самое время задать себе классический вопрос: кто, если не ты, и когда, если не теперь?

Кто — они? А этого в ту пору никто не знал, ибо знать было не положено. Кто надо. От кого зависит. Они.

Причиной же их многотрудных раздумий и колебаний был, по сути, один-единственный человек, при этом не занимавший никаких должностей ни в одной из заполонивших страну контор. Кустарь-одиночка с гитарой, представитель несформулированного жанра, литератор, предельно далекий от начальственных писательских вершин. Галич Александр Аркадьевич. Не будь Галича с ею бескомпромиссной сатирой, фестиваль вообще прокрутили бы, ко всеобщему удовольствию, быстро и без проблем: выделили средства, обеспечили явку, на хорошем уровне провели заключительный концерт и вручили особо отличившимся памятные призы обкома комсомола с пожеланием дальнейших творческих достижений на трудном поприще массовой молодежной песни.

Галича я прежде не видел, не пришлось. Теперь, увидев, был, пожалуй, разочарован. Образу бесстрашного литературного воителя, сложившемуся у меня к тому времени, реальный Галич не соответствовал. Крупный, лысоватый, усы, тяжелое, умное лицо. Скорей уж доктор наук или просто доктор, хирург например, или средней руки преподаватель провинциального института. Гитара в чехле, которую он, как и прочие, держал в руках, с ним плохо вязалась: инструмент молодежный, а ему было к пятидесяти.

Похоже, и Александру Аркадьевичу поначалу было не по себе на юном празднестве, он молчал, держался в сторонке и вообще среди румяных и лохматых коллег выглядел старшеклассником, из-за педагогической неувязки сунутым временно в группу приготовишек. Впрочем, в плане творческом так примерно и было. Среди участников фестиваля оказалось несколько человек одаренных и удачливых, впоследствии получивших большую известность, — Юра Кукин и тогда уже ее имел. Но Галич-то был не одарен и не талантлив, он был великий современный поэт, и все мы вокруг это понимали. Мы все тоже держались с Александром Аркадьевичем довольно скованно, боялись навязываться, надоесть, просто погубить банальной болтовней драгоценную творческую минуту. Да и не было опыта общения с великими: черт их знает, как вести себя с ними, принадлежащими чуточку нам, но в основном все-таки человечеству. Так что стремительно складывающееся фестивальное общество было само по себе, а Галич сам по себе.

К счастью, вечером длинного и редкостно насыщенного первого новосибирского дня я увидел другого Галича. Организаторы фестиваля, как это принято повсеместно на нашей благословенной земле, решили обсудить все тревожные вопросы за столом в домашней обстановке. Собрались на квартире у одного из молодых ученых, если не ошибаюсь, у Геры Безносова. Из, так сказать, прессы позвали нас с Шатько. Из бардов — Александра Аркадьевича. Довольно широко был представлен и актив фестиваля, состоявший из молоденьких, очень симпатичных девушек, на которых я, вопреки тогдашнему моему мудрому обыкновению, внимания почти не обращал, ибо смотрел в основном на Галича.

С алкоголизмом тогда еще не боролись, боролись с алкоголем, в основном путем его прямого уничтожения, и наш коллектив к этой битве подготовился неплохо: вина и водки хватало, и даже коньяк был в те годы по карману кандидатам наук.

Тем не менее собрались отнюдь не ради питья и даже не ради обсуждения проблем — все ждали, когда наконец Галич возьмет гитару.

Предлог был самый пристойный: Галич как бы и не пел, а просто «показывал» песни, чтобы мы все сообща могли составить программу завтрашнего (если он состоится) концерта. Но «показывал» Александр Аркадьевич великолепно, с полной отдачей. Тогда же я понял  еще  одно:   помимо  огромною таланта, принципиальное отличие Галича  от большинства  известных  мне  бардов  не  только   в  стихах,   но   и   в исполнении - он был абсолютно профессионален, очень высокого класса актер! Не случайно до сих пор мало кто решается петь Галича с эстрады: копировать его манеру бессмысленно, состязаться с исполнителем такого уровня почти безнадежно.

В тот вечер Александр Аркадьевич пел много и охотно, лишь изредка прерываясь на рюмашку. Было сильно за полночь, когда он отложил гитару.

— Примерно так, сказал он, — так что, ребята, выбирайте.

Что это были за песни, говорить не буду нынче настоящий, не урезанный Галич хорошо известен, а там был именно настоящий, «избранный» Галич, вся его классика.

Концерты в Академгородке и в нескольких городских залах шли каждый день. Ажиотаж был фантастический. Александр Аркадьевич выступил только один раз, дальше власти стали стеной. Фестиваль - ладно, но чтобы без Галича...

Однако без Галича все равно не получилось. Его песни стали «показывать» на вечерах другие барды — ближе всего к первоисточнику получалось это у тогдашнего президента клуба самодеятельной песни Сережи Чеснокова, физика из Москвы, худенького парня, спокойного, вежливого и бесстрашного. Да и сам Галич пел, пожалуй, каждый день на неофициальных, так сказать, площадках.

Вот вечер в каком-то из академических коттеджей, если не ошибаюсь, у Александра Даниловича Александрова, либерального академика, покровителя искусств, любимца и защитника инакомыслящей молодежи тех лет. У стены рядом двое: Галич и красный от смущения высокий худощавый мальчик с красивым трагическим, обреченным лицом. И одаренность, и нежизнеспособность видны сразу: такие ребята с диктатурой не уживаются. Мальчик что-то натворил и сослан в Новосибирск как бы на перевоспитание — но нет, он не из тех, что каются и берутся за ум. Впрочем, его судьба еще впереди: и крохотная, гибельная демонстрация протеста на Красной площади, и тюрьма, и лагерь, и эмиграция, и ранняя смерть в чужом Париже, то ли по воле случая, то ли по собственной воле. А пока Вадим Делоне громко призывает . выпить за великого поэта Александра Галича и еще гуще краснеет от собственной дерзости. А Галич отмахивается от высокою титула и обнимает парня за плечи...»

Этот фестиваль, можно вспоминать и вспоминать — но, как в песне, надо вовремя оборвать аккорд.

Я уже написал, что новосибирский праздник вольной песни сыграл особую роль в жизни Галича. Да, вот так вышло, что это было единственное — подумать только, единственное! — его публичное официальное выступление на Родине. Первое и последнее. Лишь один свободный глоток воздуха перепал великому барду в любимой стране. И как же перепугались власти! Впрочем -- не зря! Новосибирск показал, какой взрывной, будоражащей силой, каким воздействием на слушателя обладал немолодой лысоватый, человек с гитарой. Больше колебаний не было: Галичу перекрыли все пути, кроме одного — в глухое безвариантное диссидентство. Он не уходил во внутреннюю ссылку без права переписки с народом.

Последний раз я видел Александра Аркадьевича уже незадолго до его отъезда — туда. Мы пришли с Сережей Чесноковым. Галич был болен, полулежал. Он расспрашивал о новостях, их было не так уж много. Самую интересную Сережа не рассказал, а спел — тогда еще свежую и малоизвестную «Охоту на волков» Высоцкого. Вспомнили Новосибирск, где целую неделю мы были свободными людьми. Нам выпало счастье участвовать в последнем, предельно нерасчетливом и. возможно, именно потому удачном арьергардном бою «оттепели» --- впрочем. может быть, это была первая атака еще далекой перестройки. А главное, мы надышались поэзией Галича на многие годы вперед.

  Л. Жуховицкий. 1991

Comments

[zvezduznam.livejournal.com]

Топливный фак, Галич (http://allnews.net.ru/ekon/Toplivnyi-fak/)

[zlokazov.livejournal.com]

>> Диапазон одаренности — от совсем начинающих ребят до Галича.

Это все равно, что сказать диапазон одаренности от Моцарта до алкоголика.

Узнаю журналистские перлы. Полное презрение к логике, любование своими эмоциями и уверенное навешивание хлестких ярлыков.